Сайт об Анне Дубровской






















АННА ДУБРОВСКАЯ: ЛИРИЗМ ЭКСЦЕНТРИКИ

   Анна Дубровская кажется прирождённой инженю-лирик. Она обладает полным набором самых выигрышных внешних данных для лирической героини: чистый взгляд, по-детски припухлые веки, капризная, надменная и в то же время трогательная складка губ, тембр голоса - ломкий, мягкий, неуверенный, пластика - необычайно женственная, иногда чуть-чуть подростковая. Когда она играет Принцессу Турандот, складывается впечатление, что талантливую мелодраматическую актрису вынужденно ввели в комедию. И подавляя свою природную мягкость, она старательно пытается внести в образ Турандот как можно больше яркости и остроты. Но природа берёт своё. И кажется, что в самом "вахтанговском" спектакле главную роль играет актриса совсем другой школы. Школы не-представления, школы мягких красок и полутонов.
   Дубровской настолько близка лирическая тема, что даже пародия в её исполнении наполняется нежными, интимными интонациями. Номер "Мерлин Монро" в учебном спектакле Щукинского училища "Моя дорогая эстрада" отличался от остальных музыкальных реприз некоторой сдержанностью. Словно легендарная кино-дива передразнивала саму себя и при этом немножко не доигрывала. В небрежной эротической неге Дубровская-Монро ложилась на пол, ей было как будто безразлично, услышит ли кто-то знаменитое "I wanna be loved by you". И только лёгкая дрожь ресниц выдавала ликование женщины, сознающей собственную обворожительность. В жанре пародии такие тонкие штрихи необязательны - но актрисе тесны рамки исключительно комического амплуа.
   Алла Вадимовна в "Зойкиной квартире" - одна из первых ролей, которую Анна Дубровская сыграла на сцене театра имени Евг. Вахтангова. Казалось бы, чем не роль на инженю-лирик? Тут бы и развернуться её таланту героини! Но вот странность: эта Алла Вадимовна никак не походила на беззащитную девушку, попавшуюся в сети к циничной содержательнице ночного притона. Томная, прямая как жердь она выплывала на сцену, словно сомнамбула, и плачущим голосом произносила: "Здравствуйте, Зоя Денисовна. Простите, если я не вовремя". Руки, точно приклеенные лежали на дамской сумочке. Актриса не позволила себе ни одного всплеска эмоций, ни одного, столь органичного для неё мелодраматического приёма. Она играла ослепительную, очень дорогую куклу. Вообще, в её внешности есть что-то, напоминающее пресловутых "барби". Она единственная, на мой взгляд, кто умеет так легко и без налёта пошлой инфантильности изобразить на своём лице отвлечённый диснейлендовский идеал красоты. С неё можно было бы рисовать русалочку Ариэль, Белоснежку, Золушку… Зауряднейшая кокетка в её исполнении выглядит мило и привлекательно. Она относится к тому типу женщин, которые одним своим присутствием способны сводить с ума мужчин. Этим внешним, но отнюдь не самым ярким свойством её дарования пользуются режиссёры разных направлений.
   И эпизодическая роль Гали в "За двумя зайцами" режиссёра А. Горбаня, и Алкмена в "Амфитрионе" В. Мирзоева, и, наконец, Дездемона в "Отелло" Е. Марчелли (роль, за которую актриса получила премию "Чайка") - обо всех этих работах Анны Дубровской можно было бы рассказывать отдельно, подбирая слова-синонимы, но возвращаясь к одному выводу. В разных по стилю постановках Дубровская повторяет (или вынуждена повторять) один и тот же рисунок-образ: куколка-для-любви. Роли подобного плана она играет с лёгкостью, не затрачивая особых усилий (впрочем, режиссёры и не требует от актрисы выкладываться на все сто). Появляясь в нужное время в нужном месте, она выполняет функции своеобразной эротической приправы к готовому блюду-спектаклю (прошу прощения за кулинарную терминологию). Тут уж ничего поделать нельзя. Неизбежная сторона актёрской профессии - быть востребованным в рамках определённого амплуа. На сегодня Дубровская, в основном, востребована как чувственная кокотка. В таком свете современные постановщики видят современную инженю-лирик.
   Но не стоит вешать все грехи на режиссуру. Можно взглянуть на проблему и с другой точки. Можно сказать, что Дубровская органически не вписывается в стихию игры, возведённую в стенах вахтанговского театра в культ. Вот отчего так не идёт ей это ярко розовое платье Турандот; вот отчего так бледна и невыразительна Галя на фоне ослепительной Прони Прокоповны (которую играет сокурсница Дубровской - Мария Аронова); вот почему так обыкновенна Дездемона в непонятном по мысли и жанру спектакле "Отелло"; вот почему так незаметна Алкмена на сцене, где правят бал Юпитер, Меркурий и иже с ними. Среди больших и малых актёр-актёрычей, купающихся в океане Игры она кажется актрисой, которой противопоказано лицедействовать… Если бы речь шла о ком-нибудь другом, подобные слова могли бы прозвучать как приговор. Для Дубровской это - оправдание, поскольку она способна на неизмеримо большее, чем "обычное" лицедейство, обеспечивающее гарантию, так сказать, "профпригодности".
   Такое противоречие, ощущаемое, но не используемое в вышеперечисленных спектаклях получает замечательное художественное оправдание в постановке Владимира Иванова "Дядюшкин сон". Все жители городка Мордасова - игроки. Все играют, с азартом, со смаком, с остервенением; играют без правил, поскольку ставка высока - наследство старого князя К. В этом паноптикуме алчности и тщеславных устремлений единственным живым человеком выглядит Зина Москалёва. Но она же является и единственной жертвой, изначально обречённой на проигрыш. Для неё немыслимо любое притворство. Компромисс, на который она идёт, полностью отдавая себе отчёт в том, что совершает низость, причиняет ей буквально физические страдания. На протяжении всего спектакля Дубровская-Зина произносит только несколько реплик. Но её молчаливое присутствие гораздо красноречивее любых слов. Нужно видеть этот изломанный силуэт, источающий из себя жгучую боль стыда, нужно видеть эту надменную брезгливость в выражении лица, в повороте головы, в бессильно опущенных руках. В ситуацию, разыгрываемую другими актёрами как какой-нибудь из сюжетов Островского, Дубровская вносит пронзительную искренность поздних героинь Достоевского. Свой финальный монолог, адресованный князю, она читает как исповедь перед всем миром и как молитву за весь мир.
   Такова Анна Дубровская как героиня. Не побоюсь сказать - Героиня с большой буквы. Но, наблюдая за актрисой в эпизодических ролях, приходишь к абсолютно противоположным выводам.     В уже сошедшем с афиши спектакле "Жизнь есть сон" (режиссёр А. Приходько) сцены Эстрельи и Астольфо (А. Дубровская - В. Завьялов) выглядели как вставные аттракционы. В жёстко построенной картинной мизансцене инициатива целиком принадлежала Эстрелье. Она неутомимо подхлёстывала партнёра мгновенными сменами состояний-масок. Щелчок кастаньет - как сварливая ворона она косится на дверь, за которой скрылась её соперница Розаура; щелчок - растерянно оправдывается как школьница; щелчок - тает от любви; щелчок - ревнивый окрик, раскаяние, насмешка, мольба… Внешне статичный эпизод Дубровская насыщала сумасшедшим вихрем. Постоянно меняя тактику, она как тореадор наслаждалась опасностью, балансировала на тончайшей грани между механической кукольностью и живой эмоциональностью.
   Умелое пользование контрастными приёмами заставляет думать, что мы имеем дело с актрисой совершенно иного направления, нежели инженю-лирик. Это - эксцентрическая школа.
   В спектакле О. Меньшикова "Горе от ума" Дубровская сыграла княгиню Горич. Сыграла словно по Ю. Тынянову. Её княгиня, очаровательная светская дама, в буквальном смысле повелевала миром мужчин: как дрессировщица на арене цирка она подчиняла себе это строптивое животное - своего мужа. Посреди оживлённого разговора, не меняя дежурно-приветливого выражения лица, она оборачивалась к Горичу и рычала на беднягу: "От двери отойди!". Так иногда на пляже объёмистые мамаши кричат детям: "Выдь с воды, я кому сказала!".
   Масочность, укрупнённость, отточенность каждого жеста и вместе с тем грациозный психологизм, хрупкость интонации, эмоциональная глубина. Не всегда Дубровская умеет смешать эти краски, хотя обе палитры ей близки. Но то, что не получается пока с образом Турандот, ей великолепно удавалось в роли Адельмы. Сегодня, к сожалению, этой редакции спектакля Вахтангова увидеть уже нельзя.
   С виду покорная и даже подавленная Адельма не вела себя вызывающе. Вместе тем, от любого сказанного ею слова веяло неслыханной дерзостью. Над нею не властвовали - её терпели. Этим Дубровская напоминала А. Орочко. Но та, первая Адельма была величественна в грусти; эту возвеличивало бурлящее, демонстративное бешенство. Знаменитый трагический монолог второго акта Адельма Дубровской произносила кровожадно, стоя на одном месте и почти не жестикулируя - у неё будто стянуты чем-то локти. На наших глазах она превращалась в большеротую несуразную людоедшу. И вдруг, через секунду, робкая, трепещущая, жалкая она бросалась к своему возлюбленному, умоляя его бежать; суетилась, боясь отказа и заранее предчувствуя его; зачем-то хватала в охапку подушки - так она унесла бы отсюда Калафа - и бесцельно металась с ними по сцене нелепой клоунессой.
   Сценическая природа Анны Дубровской изящно соединила в себе гротескную стихию самой примитивной комедии (вспомнить хотя бы её работу в фильме "Хочу вашего мужа") и эмоциональное богатство высокой мелодрамы. Чудесный сплав лирики и эксцентрики. Предельное сближение противоположных жанров - хрестоматийный, набивший оскомину, не перестающий удивлять вахтанговский феномен.

Александр Берёзкин